Мне предложили сказать несколько слов о моих взглядах на существо перевода или моего «переводчества». Собрав здесь несколько более или менее трезвых мыслей, я вынужден признать, что первое остается таким же трудноуловимым, а второе не таким уж интересным.   

Для меня все «вопросы перевода» — это только практические вопросы. Какое издание оригинала наиболее полное, существует ли дефинитивное издание или нет, доступны ли заметки, архивные рукописи, письма автора или интервью, в которых он сделал важные акценты по части замысла, слога, системы мотивов, и на что обратили внимание первые читатели, рецензенты книги и т.д. Из каких источников возник замысел книги? Как она связана с другими книгами автора? Чем можно пожертвовать в переводе, а чем нельзя? Главный вопрос для меня (и, наверное, для всякого, кто всерьез берется за перевод) — способен ли я создать достойную (лучшую?) русскую версию этой книги или нет?

Что же касается «теории перевода», то я исхожу из того, что помимо собственно художественной вязи, зависящей от литературных талантов и навыков перелагателя, перевод представляет собой форму литературного исследования. И здесь уже одной способности складно писать и вовремя «поворачивать стило» мало. Блеск и нищета перевода состоят в том, что переводчик работает в узком пространстве возможностей — по законам самого этого рискованного ремесла, ему позволено блеснуть лишь тогда, когда в его линзе сходятся сразу три, по меньшей мере, луча, которые назову: естественность слога, точность (или верность оригиналу) и цельность общего рисунка. При том, что переводчик, конечно, связан клятвой верности своему автору и не должен позволять себе извращать, сокращать, модернизировать, упрощать или «улучшать» его произведение, я против представления о нем, как о технической фигуре, легкозаменяемом приспособлении, вроде адаптера, у которого с двух сторон разные разъемы. Не близка мне и мысль о каком-то «перевоплощении» переводчика в автора, о превращении его в имитатора или чревовещателя, через которого будто бы звучит голос самого иноязычного гения. По-моему, в подражательстве как таковом нет ничего хорошего, и переводчик не подражает автору, а пересоздает его произведение другими средствами и в другой культурной (а часто — и исторической) среде. Мне представляется, что личный опыт переводчика, то почему он взялся за этого автора, с каким литературным багажом он к нему пришел, какую личную цель преследовал в том, чтобы сделать перевод именно этого произведения и именно в это время, и в каких обстоятельствах работал, — все это важные элементы культуры, ее часто невидимая, но яркая подкладка. Взгляд на переводчика, как на безликого копииста, литературную функцию или тень, на человека, который не должен «открывать рта», но должен уметь «срисовать» что угодно, от «Амбры навеки» до «Японского Дзэна», как сказал бы Набоков, — ложен по той причине, что переводчик ведь тоже вырабатывает собственные художественные приемы, выносит свои суждения в самом подходе к произведению, в его интерпретации, чем оказывает влияние на современных и будущих авторов и даже значительных писателей. У переводчика должно быть лицо, а не маска, и иногда в это лицо хочется посмотреть и что-то сказать. 

Главное в переводе, по-моему, не врать и не впадать в машинальность, которая, к сожалению, так заметна у серийных или «запойных» переводчиков, выдающих по дюжине книг в год, и к которой подталкивает необходимость ежедневного рутинного переложения текста одного языка текстом другого. Но и не только у них. Шаблонный однообразный синтаксис, монотонные повторы одного и того же эпитета, вялость фразировок, спазматический ритм, недостроенность конструкций, мешанина исторических стилей, механически употребляемые советизмы и вульгаризмы (например, «роспись» вместо «подпись», что находим даже в новых литературоведческих работах!), все это — мертвое слово, выдаваемое за живое и даже одушевленное. Такие «трупы» книг заполняют прилавки, превращают полки в морги, отравляют вкус и мозг читателей. Создание перевода тут же на экране с помощью кнопок, производящих аккуратные строчки текста, коварно вызывающих иллюзию добротности и законченности, кажется мне недобрым колдовством, против которого нужно знать какие-то очень сильные заклинания. Все мои переводы и собственные оригинальные сочинения более или менее коряво написаны и переписаны от руки, во множестве тетрадей, лежащих в нескольких коробках, как расчлененные части прошедшего через страшные пытки, но все-таки не бездыханного тела.  

В разное время мне посчастливилось узнать мнение о моих переводах от Дмитрия Набокова, самостоятельно и в соавторстве со своим отцом переводившего его произведения на английский и итальянский, и от Геннадия Барабтарло, в начале 1980-х годов переводившего Набокова в сотрудничестве с Верой Набоковой. Я с большой благодарностью вспоминаю их деликатные замечания и предложения правок и то исключительное (при всей разности их подходов) внимание к деталям и скрытым возможностям текста, которое для переводчика важнее всего. Крайне полезным для меня стало обсуждение вопросов перевода с Орханом Памуком, очень большим писателем и ценителем отрады набоковской «Ады», с талантливейшим переводчиком и поэтом Александром Ницбергом, создателем немецкой версии «Мастера и Маргариты», с Татьяной Баскаковой, глубоким переводчиком-исследователем, каждая новая работа которой становится литературным событием. Я хочу добрым словом вспомнить Сергея Ильина, в соавторстве с которым я перевел лекции Набокова о драматическом искусстве, и поблагодарить моего дорогого коллегу Брайана Бойда, настоящего Супермена литературной критики, охватившего мировую культуру от возникновения повествовательных форм до Карла Поппера, за многолетнее обсуждение набоковских «каверзных зеркал» и неизменную поддержку моих исследовательских и переводческих проектов.