Премия Андрея Белого традиционно существует как награда, прежде всего, литературная. В этой связи присуждение премии Ильдару Галееву как будто требует если не объяснений, то комментария, пусть даже убедительность его «гуманитарного проекта» (а такова объявленная номинация) едва ли могут вызвать какие-либо сомнения. На мой взгляд, Ильдар Галеев — реконструктор того мира, который вполне возможно в воссозданном им виде никогда не существовал: оказываясь на каждой новой выставке в «Галеев галерее» или листая новый том, выпущенный ее издательством, мы без усилий видим, насколько внутренне связен и целостен этот мир. В центре его, конечно, художники межвоенных десятилетий, особенно ленинградские, иногда близкие к обэриутам, иногда их современники, потенциальные или актуальные собеседники (та же Алиса Порет, но далеко не только она). И особая область в этом мире — тот авангард, который создавался вне столиц, в том числе и в Туркестане (памятен давний уже альбом «Венок Савицкому»). 

Полный перечень всех фигурантов этого мира в этой речи едва ли уместен — (вос)созданный Ильдаром Галеевым мир обладает всеми чертами Атлантиды, которую невероятным образом удалось поднять с океанского дна, и пусть даже какие-то ее строения, дворцы и особняки, подверглись разрушающему действию пучины, все же многое было спасено. Кстати говоря, находится в этом мире и место для вполне действующих авторов, сумевших обжить строения этой Атлантиды (или каким-то образом выжить в глубоководной стихии?) — в первую очередь, Николаю Кононову, тоже лауреату Премии Андрея Белого, роман которого «Фланёр» не только вышел в издательстве «Галеев галереи», но и вполне созвучен всей ее деятельности. 

Уже по этому примеру видно, что литературе в Атлантиде Галеева уделено важное, хотя, может быть, и не центральное место. Тем удивительнее, как много эта нецентральность дает поклонникам межвоенной словесности: одна только недавняя публикация тома «Введенский. Еще», мигом исчезнувшего из книжных, и сопровождавшая ее выставка могла бы претендовать на то, чтобы считаться одним из важнейших литературных событий последних лет, а глубину воздействия других начинаний еще только предстоит оценить — чего стоит многотомное издание дневников отца Даниила Хармса Ивана Ювачёва, пока что не вполне прочитанное даже специалистами, но несомненно претендующее на место одного из самых удивительных памятников эпохи. И, на первый взгляд, куда более доступная для «фронтального» восприятия проза Всеволода Петрова, не исчерпывающаяся «Турдейской Манон Леско» — каждая из этих интервенций Галеева в литературное пространства стала вехой в нашем восприятии литературы первой половины ХХ века, и настоящей премией мы можем только поблагодарить Ильдара Галеева за то, что благодаря этим открытия границы нашего мира стали шире.