История боли

Речь по случаю вручения А. Бычкову Премии Андрея Белого-2025 за книгу «Голая медь»

Андрей Бычков, если формулировать кратко, сжимать все разнообразие в единую формулировку, нонконформист. У него и премия такая от «Ex Libris - Независимая газета» есть, так что это почти официально. 

Официально и давно, всегда, меняя стили, но не меняясь и не изменяя. Это было в прозе еще со времен изданной Ильей Кормильцевым в «Ультра.Культуре» и прославившей его «Дипендры», это было и есть в его сборниках нон-фикшн, тех, хоть и нечастых, рецензиях, что он пишет, и даже в его лекциях на курсах литературного мастерства. На этих курсах мне быть не довелось, но те отзывы, которые я читал, дают основания предположить, что на обычные курсы это похоже так же примерно, как театр жестокости Антонена Арто на театр общепринятый. Там не только Беккета и Джойса разбирают, но работает преподаватель с психологией, точнее, со сломами ее барьеров. Сам же Бычков и с театром и кино как сценарист успел поэкспериментировать (одна из пьес была поставлена даже на Бродвее, а один из киносценариев получил «Приз Эйзенштейна»). Кстати, на мой взгляд, мало, потому что такие жанры близки, соприродны ему. В силу не модной и оскомину несколько набившей интердисциплинарности, но трансгрессивности, возможности один жанр преодолеть и на границе попытаться сделать что-то совсем новое и живое. Как и в его работах - гештальт-психологом, экспериментальным физиком – тоже на стыке и на грани.

И это похоже, мне кажется, на то, что Андрей Бычков делает в литературе. Его проза – и эссеистика – это письмо радикального языка и предельных состояний. Реализуемые с помощью языка, обнажающего, вскрывающего реальность и самого рассказчика. Все конформное, общепринятое признается лишним, оно должно быть отброшено, оно и отсекается. Как и его любимые авторы Ницше, Хайдеггер, Беккет и Делез, этакие экзистенциальные тяжеловесы, настроенные на тотальный пересмотр метафизических, эстетических, лингвистических установок, он идет в своем эксперименте до конца. «Скоро нам понадобятся другие слова». А слова, к примеру, в рассматриваемой сейчас «Голой меди», такие: «Артист безусловного, адепт нового, совпадающего, как второе тело короля, как оборотная сторона многоэтажной развязки, сползшего до очаровательной лодыжки чулка, лошадиное пальто, вывернутое наизнанку конской подкладкой, фокусник, шарлатан и лихач бессознательного, кузнец страны новой легальности грез, чьи пассы и пафос освобождения, превращения империалистической войны разума в гражданскую войну искусства, он уже приближался к нам на четырех самолетах, несся на четырех джипах по шоссе, приближаясь к немыслимой линии фронта».

Радикальный жест по преобразованию языка и, с его помощью, реальности оказывается не просто физиологичен и телесен. Есть и это, но подобные определения применимы слишком ко многим и, вместо конкретики, абстракцией чреваты. Бычковское письмо же скорее кардинально непосредственно, оно – сама ткань языка. Которая режется, рвется, преобразуется, трансформируется. Посему часты у Бычкова, и особенно в этой вещи, ощущения боли, разрыва, трагического. Революция, совершаемая в языке здесь и сейчас, не может быть легковесна. И хотя письмо «Голой меди» летит на больших скоростях, но это скорее полет валькирий и пуль автоматной очереди, как в известной сцене из «Апокалипсиса сегодня» Копполы. Не по цели даже летящих пуль, а по той стене тусклых красок, налипших конвенций, что закрывает от нас цель некой блистательной, обновленной, очищенной реальности. «Отказаться не только разгадывать те или иные знаки — отказаться от всего поля их многообразия, от всех ощущений и впечатлений, от всей так называемой реальности, сознательно и бесповоротно деформировать все свои чувства. Не для того, чтобы придумать, создать другую реальность, а для того, чтобы дать какую-то другую, абсурдную возможность проникнуть в себя всё тем же изначальным сущностям, которые так зловеще искажены этой реальностью в тех образах, чувствах и ощущениях, которыми непосредственно представлен для нас этот мир» (из книги «Авангард как нонконформизм»).

Возможно ли это? Не факт. Отсюда и трагизм. Отсюда и борьба, которая чаще всего обречена. Понятны становятся и трагические финалы, подстерегающие многих героев книги, ведь их побег и прорыв никак нельзя записать в «истории успеха». Это скорее история неуспеха. Или история боли – как попытаться соединить разворованные медные провода под высоким напряжением и еще и попытаться описать свой опыт.