Книги

Мауна-Кеа: Первая книга стихов. М.: АРГО-РИСК, Книжное обозрение, 2010. (Серия «Поколение»)

Зелёный гребень: Книга стихов. N. Y.: Ailuros Publishing, 2013.

Смерч позади леса: Стихи. СПб.: MRP, ООО «Скифия-принт», 2017.

Будьте первым, кому это понравится: Книга восьмистиший. М.: Стеклограф, 2018.

Солнечная система: Космические стихи и научные комментарии. М.: LiveBook, 2019.

Часть ландшафта. М.: АСТ, 2019.

Ледники. СПб.: Jaromír Hladík press, 2023.

Книга отзывов и предисловий. М.: Новое литературное обозрение, 2024.

Стихи разных лет

* * *

Незаметно животные 

передвигают свои изоглоссы

из леса в лес, вот ещё изогнутся 

и придут на соседние 

ярусы, новая мода 

потребует перевода.

Наши жесты, вмешиваясь

в здешние, не хотят сочувствия; 

вскидывания, зачёсывания 

тонут; вливаются в нишевые

вокабуляры, соты;

закрепится одно из сотни. 

И постепенно становимся 

кладбищем жестов, но шевелится 

не затвердевшая толком землица 

при прохождении поезда: 

так мы вздрагивали, бывало,

от его ночного сигнала.

* * *

Гравитация граничит 

с тишиной твоей земли, 

сгустки неба злоязычат 

и ненужных слез не льют,

просыпается поляна,

расцветают сто цветов, 

тишина непостоянна,

ненадежный институт.

Если дух грешнее плоти, 

то зачем накрытый стол?

Праздник — пешка, жертва проти-

востояния светил,

голоса текут под камни, 

ископаем чёрный ключ,

на прощанье посвети мне,

тишина, зелёный луч

* * *

Сереет парус, рядом еще паруса

нечистые зубы Харибды 

фильтрующие океан. Представим

художника — нет он истлел —

представим его картину, 

написанную в три волшебных дня. 

Она потускнела: пыльные занавески,

бязь, оснастившая миру взгляд, 

пыль в глаза пускающая прогуляться.

Представили, убираем в запасники. 

Пропали зубы — а вроде не было бури.

В одном знаменитом музее я видел

парт собрание — зал столов, 

за которыми мучились радикулитом

писатели из учебников. А столы

хорошо бы играли в танчики. Хорошо бы 

плавали, будто танкеры,

без каких-либо парусов. По соседству

были домашние туфли поэта — 

эти бы тоже поплыли, случись чего. 

Пусть плывут неуклюже. 

День, осторожно ступай по дну: 

там снятая челюсть чудовища.

 

Из критики и эссеистики

* * *

Поэт обычно не только о многом говорит, но и о многом проговаривается. Что с этим делать критику — зависит от его характера, габитуса: критик-терапевт сделает одно, критик-следователь — другое (и менее доброжелательное); а добрый родственник следователя, частный детектив, ведущий расследование для собственного удовольствия и посильной помощи читателю, — третье.

* * *

Критики, в том числе и автор этих строк, относят Гагина к вирд-поэзии — спекулятивной, разнузданной, активно задействующей сюрреальное и фантастическое, делающей упор на сленговый, меметический вербатим. Но, может быть, никакой вирд-поэзии нет. Есть способность поэзии поглотить множество вещей и обеспечить их местами в языковом механизме — действие, рискованное на каждом шагу (среди шагов, например, — одинаковость инициалов возлюбленной и аббревиатуры Следственного комитета). У таких поэтов, как Гагин, этот механизм похож на быструю карусель, на конвейер, на машину Голдберга — но он работает. «Я кидаю любые строки в это стихотворение», — пишет Гагин в тексте, где новость о том, что «мой родной брат стал оператором дрона», соседствует с иронической отсылкой к Драгомощенко и с простым «я люблю тебя»: эти три слова к концу книги начинают возникать в стихах все настоятельнее.

* * *

Любопытный получился бы диалог о «незамечании» с тем же Сухотиным — но вот слово «друг», поставленное в уязвимо-рифменную позицию, здесь совсем не случайно. Это слово — не совсем про дружбу. Оно работает как фатическое обращение — для установления контакта, и его словарное значение подсвечивает его амбивалентность. С кем, например, — с каким случайным встречным — разговаривает старый гопник в стихотворении «Эй, парень, скажи, где у вас война?» Поначалу кажется, что с Христом, а больше похоже, что с ангелом смерти Азраилом: «Он был красив, но не по-людски, / он был как курсив посреди строки, / и плитка под ним шаталась, / и многие раньше встречали его, / в глаза пустые смотрели его, / но мало в живых осталось». И разговор, повторим, вполне дружеский — но как вскрыть его убийственный морок, с которым заставляет согласиться стихотворная размеренность?

* * *

Один популярный музыкальный ютьюб-блогер рассказал мне и ещё нескольким миллионам подписчиков об «айсберге музыкальных знаний» — то есть о каких-то мемах музыкантов, от общеизвестных к сугубо нишевым и редким. В самом низу айсберга располагалось представление о том, что всякая нота есть ритм: если достаточно долго ее растягивать механическими средствами, мы услышим отдельные колебания, напоминающие перкуссию со своей частотой. Умение выдержать ноту, с которого я начал этот разговор, — человеческое умение: нота робота будет слишком идеальна и скучна. Голос немного дрожит, отправляя в мир бесчисленные подачи и отбивая ответные. Эта вибрация ожидаема. Поэт с её помощью проходит капчу, и мир открывает ему свои бесконечные возможности.